А было так… Осень начала 80-х. По Скверу хмуро бродит ноябрь, сгребает остатки листьев в дворницкий подол и ворчит порывами ветра, капает дождь. Бегу, злой как собака – поругался в театре с одним из «корифеев», учил, как надо играть. Хорошенькое начало – первая репетиция и первая основательная ругачка! Настроение – противное, куртку забыл в театре, и капли дождя ловко залетают за шиворот вельветовой рубашки. Перебегаю улицу, вслед гудят машины, летит ненормативная лексика. Плевать! Дождь припустил сильнее, вбегаю в особняк с колоннами, двери приоткрыты, табличка «Союз писателей…»

В вестибюле у окна стоят двое – почти одинакового роста. Тот, кто слева, – средних лет, немыслимой голубизны глаза, лохматые, неопределенного цвета волосы, трехдневная щетина,- с улыбкой щурится на меня, неизвестно чему кивает. Справа – хмурый, кривит рот – я ему, явно, не понравился, шевелит кустистыми бровями. Оба дымят, как паровозы.

- Откуда принесло? – хриплым голосом спрашивает небритый мужик.
- Туалета здесь нет! – злорадно усмехается его хмурый собеседник.
- Перебьюсь, – отвечаю, – дождь вот….

- Файнберг, Саня! – тот, что слева, жмет мою руку. – Как тебя?
Представляюсь, и хмурый мужик руку пожал, глухо буркнув:
- Тезка, значит.
Файнберг кивает, а второй недовольно шевелит бровями и дергает подбородком.
Замечаю – на подоконнике, на газете аккуратно сложены горкой бутерброды с килькой. Господи, юность моя московская издалека аукнула, привет прислала в далекую Среднюю Азию!

Поймав мой взгляд, Файнберг протянул бутерброд, мои скулы свел голодный спазм. Ничего вкуснее не ел со времен студенчества, хлеб с маслом, килька и тонкие кольца репчатого лука – отрада души, пиршество сердца, ностальгия! На улице дождь, а мне тепло, вкусно, и два мужика с бутербродами в вестибюле Храма литераторов, кто они? Пауза затягивается.

Файнберг вдруг стал читать стихи. С первых звуков его хриплого голоса они взяли меня за горло. Никогда не слышал, чтобы вот так, не налегая на слово, в отличие от нынешних поэтов, «педалирующих» каждый звук. Его слово лилось и искрилось, на лету становилось объемным – дар, ниспосланный свыше. Не помню, что он тогда читал, и немудрено – прошло 30 лет, но жив во мне тот трепет сопричастности к необъятному и щемящему, тонкому и прекрасному миру поэзии. Через бездну времени вновь ныряю в прищуренные его глаза, вижу ироническую усмешку, мол, вот он я, ребята, доступный мирскому, но далеко не простой мужик, знающий то, что вам не дано.

И сейчас, уже в 2010-м, я понимаю, как он был прав, Александр свет Аркадьевич, знавший тайну русского слова. Пять или больше стихотворений услышал я от него в тот дождливый день в вестибюле Союза писателей. На предложение прочитать свои стихи я отказался наотрез. Потом я жалел, что не взял номер его домашнего телефона. Файнберг мне был необходим как воздух: стихов у меня накопилось изрядно, написано несколько пьес, много песен, прозы. Новый человек в городе, да еще в силу угрюмости характера и чертовых комплексов, я не знал к кому кинуться, чтобы оценили, с кем посоветоваться, – не зря ли вся эта моя «писательская суета» и нравственные муки?

Года через четыре, на Чимганском фестивале авторской песни, когда мы лежали на траве голова к голове, выскребали ложками из банки теплую тушенку и накладывали ее на хлеб, я сознался Сане, как мучился, что не спросил его телефон.
«Ну и балбес!» – буркнул он, чем привел меня в неописуемый восторг, – истинно большой поэт не откажет в общении. Не отмахнется, как от мухи, а с этим я сталкивался не раз. Как же были точны, детальны и невыразимо душевны его замечания! Он чувствовал строку, слово, ударность и метафору, его неторопливый и кропотливый «разбор полета», по сути, определял жизнеспособность стихотворения, и это не подлежало ни сомнению, ни обсуждению.

Спорить было бесполезно и глупо, это как приговор последней инстанции, – точный, абсолютно аргументированный, высказанный с позиций его непререкаемого авторитета, выстраданного, заслуженного и неоспоримого. Никогда не унижал молодого и начинающего, промолчать мог, но это выходило естественно и удивительно тактично, как будто и не читались непонравившиеся ему стихи. Разговор уходил в иное русло и все! Но если кто-то начинал оспаривать право на мнение о собственном «ляпе» или, не дай Бог, оправдывать его, вот тут начинался другой Файнберг – жесткий, непримиримый, категоричный, а порой и жестокий.

Как красиво и зло он за три минуты «растерзал» одно из моих стихотворений, когда я попробовал вякнуть, что «так вижу»! До сих пор радуюсь, что рядом было всего два-три свидетеля, а не больше, причем, из людей далеких от литературы, – повезло. И как я радовался короткой фразе, что «это настоящее», после того, как прочитал ему пару своих четверостиший! Файнберг умел слушать.

Пою под гитару и скашиваю взгляд – как ведет себя мэтр? Саня, Александр Аркадьевич, жует нижнюю губу, сидит на рюкзаке, свесив с колен руки с набухшими венами на кистях, и я понимаю, что ему не все равно, о чем пою – он слушает! И медленно кивает, а я… Я лопаюсь от гордости, что имею честь быть услышанным настоящим проводником и праведником русского слова.

Нет мне дела до окололитературных «дам и ушлых борзописцев», что теперь лезут чуть ли не в друзья к поэту, нашептывающих, что там-то с ним «созванивались», там «были в одной компании», а там он «поддержал и рекомендовал в Союз писателей и хвалил стихи»…. Много желающих примазаться к живой и посмертной славе поэта и словотворца.

С полной ответственностью заявляю: главным другом в жизни поэта Александра Файнберга была его жена, Инна Глебовна, ангел-хранитель, верный и неподкупный страж его творчества и тайных дум. Горьким летом 2009-го, когда он уже неважно себя чувствовал, я не раз в маленькой кухне их квартиры наблюдал, каким взглядом провожал Саня свою жену, хлопотавшую по хозяйству. Она держала его в центре внимания всегда, он был светилом, вокруг которого вращались ее мысли, надежды, вся жизнь. Стоило ему хриплым голосом произнести пару поэтических строк, как она возникала ниоткуда, присаживалась тихо и слушала.

В ней, маленькой, хрупкой, глазастой – разгадка его прекрасных стихов о любви и нежности, о прощании и встречах, именно ей посвящены лучшие лирические строки Александра Файнберга, писавшиеся на протяжении нескольких десятков лет. Щемящие, пронзительные стихи, а из глубины строк проступает та нежность и великая простота слова, что мгновенно отличает настоящего поэта. Не буду цитировать их, Инна Глебовна собирает наследие мастера, и скоро оно увидит свет на радость любителям его творчества. И на счастье нам, уже седым, но помнящим постоянно, что все мы из поросли, взошедшей на могучих корнях поэта.

… Август 2009 года, кухня уютной, чуть тесноватой квартирки на восьмом этаже… Саня в майке навис над печатной машинкой, что-то достукивает одним пальцем, к углу рта прилипла крепчайшая сигарета, от нее у меня слезятся глаза, и чешется нос. Терплю, ведь Файнберг-стихи-сигареты – неразделимы. Не знаю, сколько он выкуривал за сутки, наверное, уйму. Не раз видел на концертах и литературных встречах, как он бедствует без своих «термоядерных сигарет» и с нетерпением ждет антрактов.

Поднимает глаза, какая-то детская улыбка и словно бы растерянность:
- Прочти, тут немного….
Беру три листка, Господи, рассказ, так я и думал, не мог он обойти этот жанр, никак не мог, вот она, логика бессонницы, пришедшая из памяти детства и жизненного опыта! Лаконичные фразы, легкое перо и словно бы некая ностальгия, светлая и щемящая печаль о недосказанном, недопетом, недовыстраданном….

Читаю не просто воспоминания, а предельно талантливый экскурс в мир поэта, очень искреннего человека и талантливого литератора. Мало кому дается свыше дар одним «мазком» описать жизненную ситуацию, природу и людские страсти.
- Здорово, Саня, – кладу листы на стол, – только все это собрать надо! Много?
- Хватает!

Уходит куда-то в полумрак комнат, возвращается с черного цвета томиком, открывает страницу, сопит, начинает что-то царапать своим характерным почерком. Написав, протягивает мне – книгу стихов «Лист» с его дарственной надписью! Что я должен сказать?! Перегибаюсь через стол, по ходу опрокидываю пиалу с чаем, целую в лоб с прилипшими потными прядями, слышу хриплый смешок….

Этот том у меня всегда на столе, неверующие могут проверить, я иногда ночами перечитываю стихи друга, и сам, будучи болен, думаю о том, что ничего на этой земле не исчезает, не растворяется в безвестности, если оно искреннее и настоящее. Не может из «ничего» появиться и исчезнуть «что-то» – исключено. Как не может в непостижимой Вселенной из ничего появиться жизнь, так не может исчезнуть воплощенная в строки мысль. И не надо ничего доказывать.

Вот они, стихи Александра Аркадьевича Файнберга – его мысли, чаяния, боль, тревоги и радости, его великая любовь к конкретной женщине – жене, подруге, советчику и ангелу-хранителю! Его печали, щемящие и потрясающе простые слова о вечном и земном – сбывшемся и еще не наступившем.

Накануне великого Дня Победы пойду на Боткинское кладбище, обязательно один, чтобы избежать неуместных разговоров о том, каким он был, не хочу ничего обсуждать, потому что он – ЕСТЬ! Мастер уникального явления поэзии, истинно русский поэт и романтик на этой многострадальной и грешной земле, подобно метеориту, сверкнувший на небосклоне русской словесности. А значит, и в нашей жизни. Опрокину стаканчик «горькой» за светлую его душу, что с немыслимой небесной выси смотрит на нас, напоминая, как прекрасен дарованный нам мир, и если пришел в него – стремись сделать его еще прекраснее во имя тех, кто останется после тебя.

Владимир БАГРАМОВ,
заслуженный артист Республики Узбекистан.
«Новый век», 15.4.2010г.

«…Скрипичный ключ восходит в небо, чтоб музыка на землю пролилась».
АЛЕКСАНДР ФАЙНБЕРГ

СИРЕНЬ

Давай любовь свою оплачем.
Давай свидание назначим.
Не мучаясь и не грустя.
Сегодня. Десять лет спустя.
Давай сирени наломаем.
Любила ты? И я любил.
Апрель цветет,
как ненормальный.
Апрель заборы проломил.
Сирень горька и безутешна.
Сорви мне счастье наугад.
Мы изменились?
Мы все те же,
как десять лет тому назад.
В глазах твоих – все те же кроны.
В моих – все тот же синий дым.
Стекло с вином губами тронув,
ты говоришь: «Горим?»
«Горим!»
Куда? О чем?
За что горим мы?
Ах, за начало всех начал!
За польский вальс неповторимый.
Он только нам с тобой звучал.
Горим? Горим!
За наши годы. Кольцо на дно
со звоном брось.
За то, что дым сирени горек.
За все,
что в жизни не сбылось.
Любовь, куда?
Не оглянулась.
О это вечное «увы».
Горим же за чужую юность!
Они целуются, как мы.
Горим за все!
За наши беды.
За эту музыку и боль.
За этот мир,
от яблонь белый
и от сирени голубой.

* * *

Прет жасмин по загородным дачам.
Треплет куртку майский ветерок.
Выпала мне главная удача
никогда я не был одинок.
Никогда не добывал я славу.
Мне, ей-богу, это не с руки.
Я смеюсь, в котел бросая лавры,
годные кому-то на венки.
Нравится мне жить обыкновенно.
Весел дом. Не предали друзья.
Все прощая, остается верной
женщина красивая моя.
Что с того, коль отзвенев струною,
сгину я у века не в цене?
Есть кому склониться надо мною.
Есть кому заплакать обо мне.

* * *

СИБИРЬ

«Во глубине сибирских руд…»
А. С. Пушкин

Завидуя зверью в берлогах,
во благо трона напролом
не я здесь прорубал дорогу
казенным тяжким топором.
Не мне в лицо хлестали ветки.
В колодки прочные обут,
не я срастался с вагонеткой
во глубине сибирских руд.
Здесь не моя в морозе лютом
кирка скалу долбила зло.
Не я мечтал хоть на минуту
познать блаженное тепло.
Не у меня смерзались пальцы.
Не я, терпение храня,
в пургу без сил на шпалы падал.
И поднимался вновь не я.
Здесь в небесах под лунной пылью
не мне отпущены грехи.
Не я лежу в земле Сибири,
чтоб кто-то сочинял стихи.
Так пусть же долг мой честно платит
больная совесть, а не страх.
Да будет мне всю жизнь распятьем
горчинка хвои на губах.
Да не погаснет надо мною
непреходящий свет вины,
как над сибирскою тайгою
кайло извечное луны.

* * *

Скоро слово станет мною.
Ни восторгов, ни обид.
Чайка вскрикнет над волною.
Лес в ответ ей прошумит.
(Из неопубликованного)

Подъезд родной мой в двухэтажном доме,
балкон дощатый – жизни самый верх.
И двор блатной наш, вольный и футбольный,
любимый двор однажды и навек.
Там за Атлантикой канадские туманы,
в брега Хоккайдо бьёт чужой прибой,
а здесь с балкона только голос мамы:
- Домой, Шурёха. И опять: – Домой.
Пустынь барханы, зыбких волн паромы
ничто меня за сердце не берёт.
Мне даже гул и грохот космодромов фигня.
Балкон дощатый. Вот он.
Вот он. Вот.

* * *

Когда? Тогда. Когда-нибудь…
Быть может…
Рванёт мальчишка по крутой дорожке.
Пацан. Знак гениальности на лбу.
Рванет за правдой, закусив губу.
Мы знаем – у него судьба своя.
На сердце – ни подлянки, ни вранья.
Дан путь ему от Бога заревой,
как в юности когда-то нам с тобой.
Но мы из тех, кто не достиг итога.
Помолимся же за его дорогу.

* * *

О, памяти следы. Они всё те же.
Куда ни кинь – футболка, самокат.
Валерка, Граф и Колька, и, конечно,
с Первушки девочка сто лет тому назад.
Дым первой сигареты. Слёзы льются.
Предатели, что вправду не из книг.
И если вдруг случится оглянуться,
сто лет не тянут на единый миг.

* * *

Я жил, я был. Спасибо всем, спасибо.
И камушку, и вам, гранита глыбы.
И маршам на плацу в Таджикистане,
и склонам гор, где родники хрустальны,
И ротному, что слыл бойцом бывалым,
что он из кабеля соорудил цимбалы.
Как он играл на них! Как он играл!
Свеча пылала. Умолкал хорал.
Жизнь и любовь. Да так, что сердце рвётся.
И вновь пустыни. Без воды колодцы.
Но музыка… Я жить ещё хочу.
Судьба, молю я, не гаси свечу.
Но если меня вправду не спасти,
спасибо всем. И Бог меня прости.

публикация в «Новом веке», № 15, 15.4.2010г.

Источник

Да и вряд ли было по-человечески уместно сыпать вопросами в доме поэта менее чем через месяц после его ухода из жизни. Слишком малый срок прошел. Это чувствовалось и по тому, что жена поэта все время говорила о Файнберге в настоящем времени: «Александр Аркадьевич считает», «он называет», «Саша не кичится», и по обручальному кольцу, которое все еще было на правой руке…
Мы просто разговаривали. А ниже – какие-то образы, что вылепились из неспешной полуторачасовой беседы с рассматриванием фотографий, книг и просто любованием вида из окна квартиры дома, где жили поэты и писатели…

Встреча
К моменту поступления на отделение журналистики филологического факультета университета Файнберг имел за плечами учебу в топографическом техникуме, работу в экспедициях и три года службы в армии.
«Пришел в университет с огромной такой шевелюрой, веселый такой, жизнерадостный и говорит, что топография это хорошо, но ему нужно занятие, связанное с литературой».
Инна Глебовна трудилась тогда в газете «Ташкентский университет» и никогда не думала, что судьбы их так тесно сплетутся на долгих (коротких?) пять десятилетий.
И была тогда в газете вакантна только одна должность  – секретаря-машинистки. Он был согласен и на это, быстро нашел общий язык с газетно-типографским коллективом, и там продолжал писать стихи. Поэт успел к тому времени опубликоваться в газете.
А потом, в 1965 году вышла и первая книжка – «Велотреки», к которой у цензоров было немало замечаний. Эту свою традицию цензоры продолжили и в последующие годы.
«Я не муза его никакая. Ну, какая это муза, которая в халате готовит борщ или может накричать за то, что пришел муж в грязной обуви? А муза  – это не живое существо, не женщина с миллионом земных страстей. Это богиня, которая порхает над творцом, и не дай Бог подойдешь к поэту в эти минуты, когда он полностью уходит в работу».

Родная земля и друзья
Файнберг любил готовить национальные узбекские блюда: и лагман (хотя сам растягивать тесто не мог), и шурпу, и шашлык. И поэт прекрасно готовил плов.
«Его плов научил готовить мой брат, Лев Глебович Коваль, который мог смастерить большой плов на сотню человек, не развязывая галстука и не запачкав белой сорочки».
Возможно, та огромная любовь к родному краю, которую отмечают все поклонники таланта поэта, берет свои корни из юношеских топографических экспедиций на природу: в пустыни, горы и степи.
И от этой любви к родной земле переводы узбекских поэтов у него получались такие великолепные. Переводчиков много, но, как говорит Абдулла Арипов, все-таки дух народа может передать только тот, кто вырос на этой земле и живет с ним одной судьбой. А лучшие узбекские поэты в благодарность объединились и перевели Сашины стихи, выпустив сборник стихов Файнберга на узбекском языке – «Чигирь».
«Он никогда никуда не хотел уезжать.
Вот съездил по приглашению в Израиль. Месяц прожил, встретил там много ташкентских друзей всех национальностей и сказал, что ему этого более чем достаточно – все равно, что увидел весь мир».
Ему не страны, быть может, хотелось увидеть иные, а повидать друзей, которые там. Вот из-за этого он страдал и переживал, что не видит годами друзей.
Гордился своими друзьями, тем, что сам хороший друг и никого не предал и не подличал. Друзьям прощал все. При всем том, что ему достаточно трудно жилось. Cчитал, что человек счастлив, когда раздает всего себя окружающим.
С талантливейшим поэтом Абдуллой Ариповым они понимали друг друга с полуслова. Файнберг его очень любил, «а когда Саши не стало, Абдулла Арипов горько плакал в этой самой квартире по своему любимому другу, с которым они шли вместе по этой жизни, бок о бок.
Огромное спасибо ему, всему Союзу писателей, всем друзьям».

Народный поэт
Файнберг знал меру своего таланта, но всегда воспринимал это очень спокойно и ответственно. Относился к себе очень строго и это проявлялось даже в том, что он частенько занижал количество фильмов (документальных, художественных и мультипликационных), сценарии к которым написал. Так, в своих интервью он говорил, что написал сценарии к 20 мультфильмам. В другом – даже к 18. А Инна Глебовна насчитала таких тридцать пять.
Считал, что звание народного поэта – это не привилегия и накладывало только обязанность – хорошо писать. И если порой кто-то начинал говорить о нем в высоком стиле, называя поэта «явлением в нашей литературе», то сбивал пафос и сводил все к шутке: мол, хорошо «явление» – такое вот «яврение».
Самое большое счастье для него было писать стихи. Хорошо бы, конечно, и напечатать, но писать стихи – уже счастье.
На столе – сигнальный номер двухтомника поэта, который готовился к печати к 70-летию. Он о нем мечтал: сам был составителем, сам подбирал стихи, продумывал структуру книги, сам решал все вопросы – это его идеи: цветовое решение, выбор шрифта. Увидеть не успел.
Нашей редакции Инна Глебовна подарила томик «Лист»  – 500 страниц стихов, изданных тиражом 550 экземпляров.

«Хамза в Милане»
Спрашиваем, можно ли как-нибудь прочесть пародийную поэму на телевизионный сериал «Огненные дороги» «Хамза в Милане», чем ставим хозяйку дома в тупик.
«Это уже сложно. Найти не смогу. По-моему, он ее наизусть знал и все. Вот вы мне и подали идею, надо будет поискать. Может где-то и было записано, может это выплывет у друзей. Надеюсь, не пропало».

Неуемная натура
Июль 1971 года. Пошли провожать брата Инны Глебовны в стройотряд, в Сибирь. Перрон, шум, гам, смех, все прощаются. Студенты гурьбой забегают в вагоны, высовываются из окон, свисают с подножек, машут.
– Саша, – ему кричат, – Саша, давай, прыгай к нам, поедем вместе.
Файнберг смотрит на студотрядовцев, потом на жену. Потом снова на вагон, потом на тещу.
– Ну, что скажете?
– Сам решай.
Поэт впрыгивает в трогающийся вагон и уезжает, как был, в Таштагол, в Кемеровскую область, на весь сезон.
«А теплые вещи я ему послала вторым эшелоном.
Несколько лет тому назад возвращались домой поздно вечером из гостей, по Пушкинской. Решил он пострелять в тире, в зале игровых автоматов. Стрелял-стрелял и в одну мишень не попал. Дома места себе не находит. Утром, как только открылся этот тир, помчался туда и стрелял, пока не выбил все десятки. Вернулся совершенно счастливый.
И с удовольствием вспоминал свой первый прыжок с парашютом.
Вот такой человек».
Кабинет

Рабочий стол поэта. Пепельница, полная окурков. Посередине – добрая старая машинка «Москва» с заправленным чистым листом бумаги. Для прозы и прочего он эту машинку не трогал, а что касается стихов, то их он печатал только на ней.
«И у меня была такая в восьмидесятых-девяностых, – говорю. – Футляр машинки замечателен тем, что в него помещается ровно два трехлитровых стеклянных баллона для пива. Богема!».
«Элементы богемы бывали, конечно, – кивает Инна Глебовна. – Случается, звонок раздается, спрашиваю: «А кто это»?. «Олег, – отвечают. – Саша дома?». «Да», – говорю я, и тут же в квартиру влетает дикое количество людей, сидевших неподалеку, в кафе «Лаззат».
Но Саша считал, что алкоголь и поэзия – вещи несовместимые и «пьяных» стихов не писал никогда».
Во время одной из посиделок вдруг настроение появилось: он записал пришедшие строчки, зачитал вслух, всем понравилось. А наутро Файнберг перечитал написанное и изорвал листок в клочья.
«Нет, – сказал он, – не может быть такое стихотворение хорошим».
Стол, стеллажи и всю мебель для своего кабинета Файнберг сделал своими руками.
«У нас плотник на кухне работал и взял перерыв дня на три, оставив весь инструмент. И вот Саша купил доски чертежные, нарезал пилой, которую оставил плотник. За эти три дня он все это сделал. Лампу свою он тоже сам чинил, правда, потом все же отнесли к мастеру».
Творческая натура проявлялась во всем. И фигурки на кухне не просто стоят, а выложены поэтом в виде сценок: вот ишачонок обиженный уходит в сторону от веселых глиняных завсегдатаев чайханы. Тут же на стеллажах – сувениры из поездок и авторские работы: большой ляган, расписанный Александром Кедриным, скульптором, который ныне живет в США: ему поэт посвятил стихотворение «Веселая баллада».

Любимое стихотворение?
«Я люблю все его стихи. Каждую строчку. Каждая строчка мне дорога, интересна и полна философского смысла!».

Черная сумка
На столе, справа от машинки, – пачка исписанных листов. Мы просим разрешения cфотографировать одну рукопись, что-нибудь стихотворное, написанное от руки.
– Давайте попробуем, – сначала соглашается Инна Глебовна.
Но потом:
«Это все кусочки, «оборвыши» – он потом все перепечатывал на машинке. Видите, как он работал: стихотворение не просто написано от руки, оно уже отпечатано, но все равно исписано его рукой, полно исправлений. Вот так он работал над рукописями, удивительно трудился и правил себя бесконечно. Вы понимаете в чем дело, он был человеком необычным в этом смысле. У него как-то все иначе…».
На полу в кабинете большая спортивная черная сумка, полная бумаг.
«Он вряд ли бы одобрил опубликование чего-то «сырого», незавершенного. Лучше не трогать рукописи. Рукописи для него такая штука… Вот сумка им приготовлена: он сюда сложил то, что считал ненужным: черновики, наброски, отвергнутые им самим варианты стихов, не публиковавшаяся проза. Все эти бумаги я пока не трогаю – надо их заново, внимательно пересмотреть и перечитать».

Бахтиёр Насимов

Есть на свете один
удивительный дом.
Там друзья собрались
за веселым столом.

Там в окошке весна.
Там сирень и жасмин.
Кто-то песню поет.
Зажигают камин.

Там вино на столе. Там душа
не во мгле.
Дай, Господь, чтобы помнили
там обо мне.

Источник

ПУСТЬ ИХ!

памяти Александра ФАЙНБЕРГА

Не вырубить сонета топором
и кислотой не вытравить… Покуда
подонкам продаёт меня Иуда,
шипит бумага под моим пером.

Из букв простых слагая эти строки,
ещё живым я в вечность ухожу…
И всё, чем в этой жизни дорожу,
и страсти все, и все свои пороки

возьму с собой на горе подлецам…
И – растворюсь по рекам, по лесам
России той, где никому не нужен

поэт, бросавший душу на алтарь…
Пусть их! Умну сейчас свой скромный ужин
и перечту Поэзии букварь.

г. Юрга, Кемеровская обл., Россия.

Издание раритетное. Едва выйдя в свет, стало библиографической редкостью. Тираж – всего 1000 экз.! Срочно требуется переиздание, ведь желающих приобрести двухтомник Файнберга – не счесть.

Мне сказочно повезло. Получила двухтомник в подарок на Новый год.
Слышала, что Инна Глебовна решила весь тираж отдать в руки лишь тем, для кого это издание особенно дорого. Так книги – за более чем умеренную плату, им ведь цены нет!- разошлись по рукам в основном тех людей, кто знал поэта, как я полагаю, лично.

Спасибо, Инна Глебовна!

Спасибо Л. Шахназаровой, которая сделала мне к Новому году такой замечательный подарок.

Из комментария.

Скачать аудиофайл можно здесь. Спасибо Михаилу Книжнику за ссылку.

Попытка автобиографии

Так случилось, что отец мой родился в Гатчине под Петербургом в 1891 году, мама – в Москве в 1904-м, а я в Ташкенте – 1939-м. Вообще-то родители мои встретились в Сибири, куда многих забросили ветры сталинских времен. А когда там, В Новосибирске, запахло Колымою, то бросили они в шапку трехлетнему брату моему две записки. На одной было написано «Кишинёв», а на другой – «Ташкент». И братишка мой вытащил «Ташкент», чем спас всех нас, ибо «Файнберг» не та фамилия, чтобы выжить в немецко-русской Молдавии при нацистском режиме второй мировой войны. Так в 1937 году они оказались в Ташкенте, над которым так уж звёзды встали, что через два года я появился на свет в этом прекрасном и яростном, как сказал великий Платонов, мире.

Всё остальное просто. Детский сад, семь классов, типографический техникум, воинская служба на просторах Таджикистана. После армии – разлука с типографией, заочное отделение журналистики филфака Ташкентского университета, работа в студенческой многотиражке, где в 1961 году встретился со своей будущей женой.

После выхода первой книги стихов был принят на работу в Союз Писателей Узбекистана. Повезло печататься в журналах «Смена», «Юность», «Новый мир», «Звезда Востока», «Новая Волга» и в периодике США, Канады, Израиля… Изданы книги в Ташкенте и по кольцу судьбы – в Москве и Петербурге, где как уже сказано, родились мать и отец.

Когда однажды из-за моего нестандартного поведения на семь лет закрылась для меня возможность печататься, занялся киносценариями. Вышло четыре полнометражных игровых и восемнадцать мультипликационных фильмов. Ещё переводы на русский язык Алишера Навои и современных узбекских поэтов. Свои стихи до поры откладывал в стол. Теперь всё на своих местах. Что будут дальше – одному Богу ведомо.

Вообще-то биографию любого человека можно уложить в две фразы:

«Родился по собственному желанию. Умру по сокращению штатов».

Надеюсь жить.

Александр Файнберг

Источник: 45 параллель.

© Александр Файнберг, 1989–2009.

© 45-я параллель, 2009.

Подборку подготовила Елена Атланова (Ташкент)

Спасибо Анатолию (ник just на Фромузе) и Михаилу Книжнмку за уточнения.

Ходит-бродит в груди маета,
Распустив свои цепкие лапы.
Затаились в душе темнота
И поэт с погасшею лампой!

Владимир Монахов